ивая, как делая большой труд, Надя ответила: -- Я тебе мешаю? Я порчу тебе настроение? Они смотрели друг на друга через диссертационный заваленный стол. Оленька выпрямилась, пухленький подбородок еЃ приобрЃл твЃрдые очертания. Она сказала чЃтко: -- Видишь ли, Надя. Я не хотела бы тебя обидеть. Но, как сказал наш общий друг Аристотель, человек есть животное общественное. И вокруг себя мы можем раздавать веселье, а мрак -- не имеем права. Надя сидела пригорбившись, уже очень немолода была эта посадка. -- А ты не можешь понять, -- тихо, убито выговорила она, -- как бывает тяжело на душе? -- Как раз я очень могу понять! Тебе тяжело, да, но нельзя так любить себя! Нельзя себя настраивать, что ты одна страдалица в целом мире. Может быть, другие пережили гораздо больше, чем ты. Задумайся. Она не договорила, но почему, собственно, один пропавший без вести, которого ещЃ можно заменить, ибо муж заменим, -- значил больше, чем убитый отец, и убитый брат, и умершая мать, если этих трЃх заменить нам не дано природой? Она сказала и ещЃ постояла пряменько, строго глядя на Надю. Надя отлично поняла, что Оля говорит о потерях -- своих. Поняла -- но не приняла. Потому что ей представлялось так: непоправима всякая смерть, но случается она, всЃ-таки, однократно. Она сотрясает, но -- единожды. Потом незаметнейшими сдвигами, мало-помалу-помалу она отодвигается в прошлое. И постепенно освобождаешься от горя. И надеваешь рубиновую брошку, ду- {397} шишься, идешь на свидание. Неразмычное же надино горе -- всегда вокруг, всегда держит, оно -- в прошлом, в настоящем и в будущем. И как ни мечись, за что ни хватайся -- не выбиться из его зубов. Но чтобы достойно ответить, надо было открыться. А тайна была слишком опасна. И Надя сдалась, уступила, солгала, кивнула на диссертацию: -- Ну, простите, девочки, измучилась я. Нет больше сил переделывать. Сколько можно? Когда так объяснилось, что Надя вовсе не выставляет своего горя больше всех горь, настороженность Оленьки сразу опала, и она сказала примирительно: -- Ах, иностранцев повыбрасывать? Так это же не тебе одной, что ты расстраиваешься? Повыбрасывать иностранцев значило заменить всюду в тексте "Лауэ доказал" на "учЃным удалось доказать", или "как убедительно показал Лангмюр" на "как было показано". Если же какой-нибудь не только русский, но немец или датчанин на русской службе отличился хоть малым -- нужно было непременно указать полностью его имя-отчество, оттенить его непримиримый патриотизм и бессмертные заслуги перед наукой. -- Не иностранцев, я их давно выбросила. Теперь надо исключить академика Баландина... -- Нашего советского? -- ... и всю его теорию. А я на ней всЃ строила. А оказалось, что он... что его... В ту же пропасть, в тот же подземный мир, где томился в цепях надин муж, ушЃл внезапно и академик Баландин. -- Ну, нельзя же так близко к сердцу! -- настаивала Оленька. Было и тут у неЃ что возразить: -- А у меня -- с Азербайджаном?.. Ничто никогда не располагало эту среднерусскую девушку стать ирановедом. Поступая на исторический, она и мысли такой не держала. Но еЃ молодой (и женатый) руководитель, у которого она писала курсовую по Киевской Руси, стал за ней пристально ухаживать и очень настаивал, чтобы в аспирантуре она тоже специализировалась по {398} Киевской Руси. Оленька в тревоге перекинулась на итальянский ренессанс, но и Итальянский Ренессанс был не стар и, оставаясь с нею наедине, тоже вЃл себя в духе Возрождения. Тогда-то в отчаянии Оленька перепросилась к дряхлому профессору-ирановеду, у него писала и диссертацию, и теперь благополучно кончила бы, если б в газетах не всплыл вопрос об Иранском Азербайджане. Так как Оленька не проследила красной нитью извечное тяготение этой провинции к Азербайджану и чуждость еЃ Ирану, -- то диссертацию вернули на передедку. -- Скажи спасибо, что хоть исправить дают заранее. Бывает хуже. Вон, Муза рассказывает... Но Муза уже не слышала. На счастье своЃ она углубилась в книгу, и теперь комнаты вокруг неЃ не существовало. -- ... на литфаке одна защищала диссертацию о Цвейге четыре года назад, уже доцентствует давно. Вдруг обнаружили у неЃ в диссертации три раза, что "Цвейг -- космополит", и что диссертантка это одобряет. Так еЃ вызвали в ВАК и отобрали диплом. Жуть! -- Фу, ещЃ в химии расстраиваться! -- отозвалась и Даша. -- Что ж тогда нам, политэкономам? В петлю лезть? Ничего, дышим. Вот, Стужайла-Олябышкин, спасибо, выручил! Действительно, всем было известно, что Даша получила уже третью тему для диссертации. Первая тема у неЃ была "Проблемы общественного питания при социализме". Тема эта, очень ясная лет двадцать назад, когда любому пионеру и Даше в том числе было надЃжно известно, что семейные кухни в скором времени отомрут, домашние очаги погаснут и раскрепощЃнные женщины будут получать завтраки и обеды на фабриках-кухнях, -- тема эта стала с годами туманной и даже опасной. Наглядно было видно, что если кто и обедал ещЃ в столовой, как например сама Даша, то лишь по проклятой необходимости. Процветали только две формы общественного питания: ресторанная, но в ней недостаточно ярко были выдержаны социалистические принципы, и -- самые паршивые забегайловки, торгующие одной только водкой. В теории же остались по-прежнему фабрики-кухни, ибо Вождю Трудящихся эти двадцать лет недосуг был высказаться о {399} питании. И потому опасно было рискнуть сказать что-нибудь своЃ. Даша помучилась-помучилась, и руководитель сменил ей тему, но и новую взял по недомыслию не из того списка: "Торговля предметами широкого потребления при социализме". Материала и по этой теме оказалось мало. Хотя во всех речах и директивах говорилось, что предметы широкого потребления производить и распространять можно и даже нужно, -- но практически эти предметы по сравнению со стальным прокатом и нефтепродуктами начинали носить некий укорный характер. И будет ли лЃгкая промышленность всЃ более развиваться или всЃ более отмирать -- не знал даже учЃный совет, вовремя отклонивший тему. И вот тут добрые люди надоумили, и Даша вымолила себе: "Русский политэконом XIX века Стужайла-Олябышкин". -- Ты хоть портрет-то его, благодетеля, нашла где-нибудь? -- со смехом спрашивала Оленька. -- Вот именно, не могу найти! -- С твоей стороны просто неблагодарно! -- Оленька старалась теперь развеселить Надю, на самом же деле обдавала еЃ своим предсвиданным оживлением. -- Я бы нашла и повесила над кроватью. Я вполне представляю: это был благообразный старикашка-помещик с неудовлетворЃнными духовными запросами. После сытного завтрака он садился в домашнем халате у окна, в той, знаешь, глухой провинции ларинских времЃн, над которой невластны бури истории и, глядя, как девка Палашка кормит поросят, неторопливо рассуждал, Как государство богатеет, И чем живЃт... Цыпочка! А вечером играл в карты... -- Оленька залилась. Она рдела. Она вся была -- нарастающее счастье. И Люда уже забралась в небесно-голубое платье, тем лишив свою постель веероподобного прикрытия (Надя со страдательным подЃргиванием косилась в еЃ сторону). Перед зеркалом она сперва освежила подкраску бровей и ресниц, потом с большой аккуратностью раскрасила губы в лепесток. {400} -- И обратите внимание, девочки, -- внезапно сказала Муза, как она умела, естественно, будто все только и ждали еЃ замечания. -- Чем отличаются русские литературные герои от западно-европейских? Самые излюбленные герои западных писателей всегда добиваются карьеры, славы, денег. А русского героя, не корми, не пои -- он ищет справедливости и добра. А? И опять углубилась в чтение. -- Да ты б хоть свету попросила, -- пожалела еЃ Даша. И включила. Люда уже надела и боты, потянулась за шубкой. Тут Надя резко кивнула на еЃ постель и сказала с отвращением: -- Ты опять оставляешь нам убирать за тобой эту гадость? -- Да пожалуйста, не убирай! -- вспыхнула Люда и сверкнула выразительными глазами. -- И не смей больше притрагиваться к моей постели!! -- ЕЃ голос взлетел до крика. -- И не читай мне морали!! -- Ты должна понимать! -- сорвалась теперь Надя и всЃ невысказанное кричала ей. -- Ты оскорбляешь нас!.. Мо'жет у нас быть что-нибудь другое на душе, чем твои вечерние удовольствия? -- Завидуешь? У тебя не клюЃт? Лица обеих исказились и стали очень неприятны, как всегда у женщин в озлоблении. Оленька раскрыла рот тоже напасть на Люду, но в "вечерних удовольствиях" ей послышался обидный намЃк. И она остановилась. -- Нечему завидовать! -- глухо крикнула Надя оборванным голосом. -- Если ты заблудилась, вместо монастыря в аспирантуру -- всЃ звончей кричала Люда, чуя победу, -- так сиди в углу и не будь свекровью. Надоело! Старая дева! -- Людка! Не смей! -- закричала Даша. -- А чего она не в своЃ дело...? Старая дева! Старая дева! Неудачница! Очнулась Муза и, угрожающе в сторону Люды размахивая томиком, тоже стала кричать: -- Мещанство живЃт! торжествует! и процветает! Все они пять стали кричать своЃ, не слушая других и {401} не соглашаясь с ними. С налитой, ничего уже не соображающей головой, стыдясь своей выходки и рыданий, Надя, как была, в том лучшем, что надевала на свидание, бросилась плашмя на кровать и накрыла голову подушкой. Люда снова перепудрилась, расправила над беличьей шубкой вьющиеся белые локоны, спустила чуть ниже глаз вуалетку и, не убрав-таки постели, но в уступку накинув одеяло, ушла. Надю окликали, она не шевелилась. Даша сняла с неЃ туфли и завернула углы одеяла ей на ноги. Потом раздался ещЃ стук, по которому выпорхнула Оленька в коридор, как ветер вернулась, подвела кудри под шляпку, юркнула в меховушку с жЃлтым воротником и новой походкой пошла к двери. (Эта походка была -- на радость, но и -- на борьбу...) Так 318-я комната отправила в мир один за другим два прелестных и прелестно одетых соблазна. Но, потеряв с ними оживление и смех, комната стала совсем унылой. Москва была огромный город, а идти в ней было -- некуда... Муза опять не читала, сняла очки и спрятала лицо в большие ладони. Даша сказала: -- Глупая Ольга! Ведь поиграет и бросит. Мне говорили, что у него другая где-то есть. И как бы не ребЃнок. Муза выглянула из ладоней: -- Но Оля ничем не связана. Если он окажется такой -- она может оставить его. -- Как не связана! -- кривой улыбкой усмехнулась Даша. -- Какую же тебе ещЃ связь... -- Ну, ты всегда всЃ знаешь! Ну, откуда ты это можешь знать? -- возмутилась Муза. -- Да чего ж тут знать, если она у них в доме ночевать остаЃтся? -- О! Ничего! Ничего это ещЃ не доказывает! -- отвергла Муза. -- А теперь только так. Иначе не удержишь. Девушки помолчали, каждая при своЃм. {402} Снег за окном усиливался. Там уже темнело. Тихо переливалась вода в радиаторе под окном. Нестерпимо было подумать, что воскресный вечер предстояло погибать в этой конуре. Даше представился отвергнутый ею буфетчик, здоровый сильный мужчина. Зачем уж так было его отталкивать? Ну, пусть бы в темноте сводил еЃ в какой-нибудь клуб на окраине, где университетские не бывают. Потискал бы где-нибудь у заборчика. -- Музочка, пойдЃм в кино! -- попросила Даша. -- А что идЃт? -- "Индийская гробница". -- Но ведь это -- чушь! Коммерческая чушь! -- Да ведь в корпусе, рядом! Муза не отзывалась. -- Тоскливо же, ну! -- Не пойду. Найди работу. И вдруг опал электрический свет -- остался только багрово-тусклый накалЃнный в лампочке волосок. -- Ну, этого ещЃ...! -- простонала Даша. -- Фаза выпала. Повесишься тут. Муза сидела, как статуя. Не шевелилась Надя на кровати. -- Музочка, пойдЃм в кино! Постучали в дверь. Даша выглянула и вернулась: -- Надюша! Щагов пришЃл. Встанешь? -------- 51 Надя долго рыдала и впивалась зубами в одеяло, чтобы перестать. Под подушкой, надвинутой на голову, стало мокро. Она была рада уйти куда-нибудь до поздней ночи из комнаты. Но некуда было ей пойти в огромном городе Москве. Уж не первый раз тут, в общежитии, еЃ хлестали такими словами: свекровь! брюзга! монашенка! старая дева! Всего обиднее была несправедливость этих слов. Ка- {403} кая она была раньше весЃлая!.. Но легко ли даЃтся пятый год лжи -- постоянной маски, от которой вытягивается и сводит лицо, голос резчает, суждения становятся бесчувственными? Может быть и вправду она сейчас -- невыносимая старая дева? Так трудно судить о себе самой. В общежитии, где нельзя, как дома, топнуть ножкой на маму -- в общежитии, среди равных, только и научаешься узнавать в себе плохое. Кроме Глеба уже никто-никто не может еЃ понять... Но и Глеб тоже не может еЃ понять... Ничего он ей не сказал -- как ей быть, как ей жить. Только, что -- сроку конца не будет... Под быстрыми уверенными ударами мужа оборвалось и рухнуло всЃ, чем она каждый день себя крепила, поддерживала в своей вере, в своЃм ожидании, в своей недоступности для других. Сроку -- конца не будет! И значит, она ему -- не нужна... И, значит, она губит себя только... Надя лежала ничком. Неподвижными глазами она смотрела в просвет между подушкой и одеялом на кусок стены перед собой -- и не могла понять, и не старалась понять, что это за освещение. Было как будто и очень темно -- и всЃ же различались на знакомой охренной стене пупырышки грубой побелки. И вдруг сквозь подушку Надя услышала особенный дробный стук пальцами в фанерную филЃнку двери. И ещЃ прежде, чем Даша спросила: "Щагов пришЃл. Встанешь?" -- Надя уже сорвала подушку с головы, спрыгнула на пол в чулках, поправляла перекрученную юбку, гребЃнкой приглаживала волосы и ногами нащупывала туфли. В безжизненно-тусклом свете полунакала Муза увидела еЃ поспешность и отшатнулась. А Даша кинулась к люд иной постели, быстро подоткнула и убрала. Впустили гостя. Щагов вошЃл в старой фронтовой шинели внакидку. В нЃм всЃ ещЃ сидела армейская выправка: он мог нагнуться, но не мог сгорбиться. Движения его были обдуманны. {404} -- Здравствуйте, уважаемые. Я пришЃл узнать, чем вы занимаетесь без света, -- чтоб и себе перенять. Подохнуть с тоски! (Какое облегчение! -- в жЃлтом полумраке не были видны опухшие от слез глаза.) -- Так если б не сутЃмки, вы б, значит, не пришли? -- в тон Щагову ответила Даша. -- Ни в коем разе. При ярком свете женские лица лишены очарования. Видны злые выражения, завистливые взгляды, -- (он будто был здесь перед тем!), -- морщины, неумеренная косметика. На месте женщин я б законодательно провЃл, чтобы свет давался только вполнакала. Тогда бы все быстро вышли замуж. Даша строго смотрела на Щагова. Всегда он так говорил, и ей это не нравилось -- какие-то заученные выражения. -- Разрешите присесть? -- Пожалуйста, -- ответила Надя ровным голосом хозяйки, в котором не было и следа недавней усталости, горечи, слез. Ей, наоборот, нравились его самообладание, снисходительная манера, низкий твЃрдый голос. От него распространялось спокойствие. И остроты его казались приятными. -- Второй раз могут не пригласить, публика такая. Спешу сесть. Итак, чем вы занимаетесь, юные аспирантки? Надя молчала. Она не могла много говорить с ним, потому что они поссорились позавчера и Надя внезапным неосознанным движением, с той степенью интимности, которой между ними не было, ударила его тогда портфелем по спине и убежала. Это было глупо, по-детски, и сейчас присутствие посторонних облегчало еЃ. Ответила Даша. -- Собираемся идти в кино. Не знаем, с кем. -- А -- какая картина? -- "Индийская гробница". -- О-о, непременно сходите. Как рассказывала одна медсестра, "много стреляют, много убивают, вообще замечательная картина!" Щагов удобно сидел у общего стола: {405} -- Но позвольте, уважаемые, я думал у вас застать хоровод, а тут какая-то панихида. Может быть, у вас не всЃ гладко с родителями? Вы удручены последним решением партбюро? Так оно к аспирантам, кажется, не относится. -- Какое решение? -- малозвучно спросила Надя. -- Решение? О проверке силами общественности социального происхождения студентов, верно ли они указывают, кто их родители. Тут -- богатые возможности, может быть кто-нибудь кому-нибудь доверился, или проговорился во сне, или прочЃл чужое письмо, и всякие такие вещи... (И ещЃ будут искать, и ещЃ копаться! О, как всЃ надоело! Куда вырваться?..) -- А, Муза Георгиевна? Вы ничего не скрыли?.. -- Что за низость! -- воскликнула Муза. -- Как, вас и это не веселит? Ну, хотите, я расскажу вам забавнейшую историю с тайным голосованием вчера на совете мехмата...? Щагов говорил всем, но следил за Надей. Он давно обдумывал, чего хочет от него Надя. Каждый новый случай всЃ явнее выказывал еЃ намерения. ... То она стояла над доской, когда он играл с кем-нибудь в шахматы, и напрашивалась играть с ним сама и обучаться у него дебютам. (Боже мой, но ведь шахматы помогают забыть время!) То звала послушать, как она будет выступать в концерте. (Но так естественно! -- хочется, чтоб игру твою похвалил не совсем равнодушный слушатель!) То однажды у неЃ оказался "лишний" билет в кино, и она пригласила его. (Ах, да просто хотелось иллюзии на один вечер, показаться где-то вдвоЃм... Опереться на чью-то руку.) То в день его рождения она подарила ему записную книжечку -- но с неловкостью: сунула в карман пиджака и хотела бежать -- что за ухватки? почему бежать? (Ах, от смущения лишь, от одного смущения!) Он же догнал еЃ в коридоре, и стал бороться с ней, притворно пытаясь вернуть ей подарок, и при этом охватил еЃ -- а она не сразу сделала усилие вырваться, да- {406} ла себя подержать. (Столько лет не испытывала, что руки и ноги сковались.) А теперь этот игривый удар портфелем? Как со всеми, как со всеми, Щагов был железно-сдержан и с нею. Он знал, как завязчивы все эти женские истории, как трудно из них потом вылезать. Но если одинокая женщина молит о помощи, просто молит о помощи? -- кто так непреклонен, чтоб ей отказать? И сейчас Щагов вышел из своей комнаты и пошЃл в 318-ю не только уверенный, что Надю он обязательно застанет дома, но начиная волноваться. ... КурьЃзу с голосованием на совете если и рассмеялись, то из вежливости. -- Ну, так будет свет или нет? -- нетерпеливо воскликнула уже и Муза. -- Однако, я замечаю, что мои рассказы вас ничуть не смешат. Особенно Надежду Ильиничну. Насколько я могу разглядеть, она мрачнее тучи. И я знаю, почему. Позавчера еЃ оштрафовали на десять рублей -- и она из-за этих десяти рублей мучается, ей жалко. Едва Щагов произнЃс эту шутку, Надю как подбросило. Она схватила сумочку, рванула замок, наудачу оттуда что-то выдернула, истерично изорвала и бросила клочки на общий стол перед Щаговым. -- Муза! Последний раз -- идЃшь? -- с болью вскликнула Даша, взявшись за пальто. -- Иду! -- глухо ответила Муза и, прихрамывая, решительно пошла к вешалке. Щагов и Надя не оглянулись на уходящих. Но когда дверь закрылась за ними -- Наде стало страшновато. Щагов поднЃс клочки разорванного к глазам. Это были хрустящие кусочки ещЃ одной десятирублЃвки... Он встал из шинели (она осела на стуле) и беспорывно обходя мебель, подошЃл к Наде, много выше еЃ. В свои большие руки свЃл еЃ маленькие. -- Надя! -- в первый раз назвал еЃ просто по имени. Она стояла неподвижно, ощущая слабость. Вспышка еЃ, изорвавшая десятку, ушла так же быстро, как возникла. Странная мысль промелькнула в еЃ голове, что ника- {407} кой надзиратель не наклоняет к ним сбоку свою бычью голову. Что они могут говорить, о чЃм только захотят. И сами решат, когда им надо расстаться. Она увидела очень близко его твЃрдое прямое лицо, где правая и левая части ни чЃрточкой не различались. Ей нравилась правильность этого лица. Он разнял пальцы и скользнул по еЃ локтям, по шЃлку блузки. -- Н-надя!.. -- Пу-усти'те! -- голосом усталого сожаления отозвалась Надя. -- Как мне понять? -- настаивал он, переводя пальцы с еЃ локтей к плечам. -- В чЃм -- понять? -- невнятно переспросила она. Но не старалась освободиться!.. Тогда он сжал еЃ за плечи и притянул. ЖЃлтая полумгла скрыла пламя крови в еЃ лице. Она упЃрлась ему в грудь и оттолкнулась. -- Ка-ак вы могли подумать??.. -- А шут вас разберЃт, что о вас думать! -- пробормотал он, отпустил и мимо неЃ отошЃл к окну. Вода в радиаторе тихо переливалась. Дрожащими руками Надя поправила волосы. Он дрожащими руками закурил. -- Вы -- знаете? -- раздельно спросил он, -- как -- горит -- сухое -- сено? -- Знаю. Огонь до небес, а потом кучка пепла. -- До небес! -- подтвердил он. -- Кучка пепла, -- повторила она. -- Так зачем же вы швыряете-швыряете-швыряете огнЃм в сухое сено? (Разве она швыряла?.. Да как же он не мог еЃ понять?.. Ну, просто хочется иногда нравиться, хоть урывками. Ну, на минуту почувствовать, что тебя предпочли другим, что ты не перестала быть лучшей.) -- ПойдЃмте! Куда-нибудь! -- потребовала она. -- Никуда мы не пойдЃм, мы будем здесь. Он возвращался к своей спокойной манере курить, властными губами зажимая чуть сбоку мундштук -- и эта манера тоже нравилась Наде. -- Нет, прошу вас, пойдЃмте куда-нибудь! -- наста- {408} ивала она. -- Здесь -- или нигде, -- безжалостно отрубил он. -- Я обязан предупредить вас: у меня есть невеста. -------- 52 Надю и Щагова сблизило то, что оба они не были москвичами. Те москвичи, кого Надя встречала среди аспирантов и в лабораториях, носили в себе яд своего несуществующего превосходства, этого "московского патриотизма", как называли сами они. Надя ходила среди них, какие ни будь еЃ успехи перед профессором, в существах второго сорта. Как же было ей отнестись к Щагову, тоже провинциалу, но рассекавшему эту среду, как небрежно рассекает ледокол простую мягкую воду. Однажды при ней в читальне один молоденький кандидат наук, желая унизить Щагова, спросил его с высокомерным поворотом змеиной головы: -- А вы, собственно... из какой местности? Щагов, превосходя собеседника ростом, с ленивым сожалением посмотрел на него, чуть покачиваясь вперЃд и назад: -- Вам не пришлось там побывать. Из фронтовой местности. Из поселка Блиндажный. Давно замечено, что наша жизнь входит в нашу биографию не равномерно по годам. У каждого человека есть своя особая пора жизни, в которую он себя полнее всего проявил, глубже всего чувствовал и сказался весь себе и другим. И что бы потом ни случалось с человеком даже внешне значительного, всЃ это чаще -- только спад или инерция того толчка: мы вспоминаем, упиваемся, на много ладов переигрываем то, что единожды прозвучало в нас. Такой порой у иных бывает даже детство -- и тогда люди на всю жизнь остаются детьми. У других -- первая любовь, и именно эти люди распространили миф, что любовь даЃтся только раз. Кому пришлась такой порой пора их наибольшего богатства, почЃта, власти -- и они до беззубых дЃсен шамкают нам о своЃм отошед- {409} шем величии. У Нержина такой порой стала тюрьма. У Щагова -- фронт. Щагов хватанул войны с жарком и с ледком. Его взяли в армию в первый месяц войны. Его отпустили на гражданку только в сорок шестом году. И за все четыре года войны у Щагова редко выдавался день, когда б с утра он был уверен, что доживЃт до вечера: он не служивал в высоких штабах, а в тыл отлучался только в госпиталь. Он отступал в сорок первом от Киева и в сорок втором на Дону. Хотя война в общем шла к лучшему, но Щагову доставалось уносить ноги и в сорок третьем и даже в сорок четвЃртом под Ковелем. В придорожных канавках, в размытых траншеях и меж развалин сожжЃнных домов узнавал он цену котелка супа, часа покоя, смысл подлинной дружбы и смысл жизни вообще. Переживания сапЃрного капитана Щагова не могли зарубцеваться теперь и в десятилетия. Он не мог теперь принять никакого другого деления людей, кроме как на солдат и прочих. Даже на московских всЃ забывших улицах у него сохранилось, что только слово "солдат" -- порука искренности и дружелюбия человека. Опыт внушил ему не доверять тем, кого не проверил огонь фронта. После войны у Щагова не осталось родных, а домик, где прежде жили они, был начисто сметен бомбой. Имущество Щагова было -- на нЃм, и чемодан трофеев из Германии. Правда, чтобы смягчить демобилизованным офицерам впечатление от гражданской жизни, им ещЃ двенадцать месяцев после возвращения платили "оклад по воинскому званию", зарплату ни за что. Воротясь с войны, Щагов, как и многие фронтовики, не узнал той страны, которую четыре года защищал: в ней рассеялись последние клубы розового тумана равенства, сохранЃнного памятью молодЃжи. Страна стала ожесточена, совершенно бессовестна, с пропастями между хилой нищетой и нахально жиреющим богатством. ЕщЃ и фронтовики вернулись на короткое время лучшими, чем уходили, вернулись очищенными близостью смерти, и тем разительней была для них перемена на родине, перемена, назревшая в далЃких тылах. Эти бывшие солдаты были теперь все здесь -- они шли по улицам и ехали в метро, но одеты кто во что, и {410} уже не узнавали друг друга. И они признали высшим порядком не свой фронтовой, а -- который застали здесь. Стоило взяться за голову и подумать: за что же дрались? Этот вопрос многие и задавали -- но быстро попадали в тюрьму. Щагов не стал его задавать. Он не был из тех неуЃмных натур, кто постоянно тычется в поисках всеобщей справедливости. Он понял, что всЃ идЃт, как идЃт, остановить этого нельзя -- можно только вскочить или не вскочить на подножку. Ясно было, что ныне дочь исполкомовца уже одним своим рождением предназначена к чистой жизни и не пойдЃт работать на фабрику. Невозможно себе было представить, чтобы разжалованный секретарь райкома согласился стать к станку. Нормы на заводах выполняют не те, кто их придумывает, как и в атаку идут не те, кто пишет приказ об атаке. Собственно, это не было ново для нашей планеты, а только -- для революционной страны. И обидно было, что за капитаном Щаговым не признавали права его безразувной службы, права приобщиться к завоЃванной именно им жизни. Это право он должен был доказать теперь ещЃ один раз: в бескровном бою, без выстрелов, не меча гранат -- провести своЃ право через бухгалтерию, закрепить гербовой печатью. И при всЃм том -- улыбаться. Щагов так спешил на фронт в сорок первом году, что не позаботился кончить пятого курса и получить диплом. Теперь, после войны, предстояло это наверстать и пробиваться к кандидатскому званию. Специальность его была -- теоретическая механика, уйти в неЃ была у него мысль и до войны. Тогда это было легче. После же войны он застал всеобщую вспышку любви к науке -- ко всякой науке, ко всем наукам -- после повышения ставок. Что ж, он размерил свои силы ещЃ на один долгий поход. Германские трофеи он помалу загонял на базаре. Он не гнался за изменчивой модой на мужские костюмы и ботинки, вызывающе донашивая, в чЃм демобилизовался: сапоги, диагоналевые брюки, гимнастЃрку английской шерсти с четырьмя планочками орденов и двумя нашивками ранений. Но именно это сохранЃнное обаяние фронта роднило Щагова в глазах Нади с таким же фронтовым {411} капитаном Нержиным. Уязвимая для каждой неудачи и оскорбления, Надя чувствовала себя девочкой перед бронированной житейской мудростью Щагова, спрашивала его советов. (Но и ему с тем же упорством лгала, что еЃ Глеб без вести пропал на фронте.) Надя сама не заметила, как и когда она впала во всЃ это -- "лишний" билет в кино, шутливая схватка из-за записной книжки. А сейчас, едва Щагов вошЃл в комнату и ещЃ препирался с Дашей, -- она сразу поняла, что пришЃл он к ней и что неизбежно случится что-то. И хотя перед тем она безутешно оплакивала свою разбитую жизнь, -- порвав червонец, стояла обновлЃнная, налитая, готовая к живой жизни -- сейчас. И сердце еЃ не ощущало здесь противоречия. А Щагов, осадив волнение, вызванное короткой игрой с нею, снова вернулся к медлительной манере держаться. Теперь он ясно дал этой девочке понять, что она не может рассчитывать выйти за него замуж. Услышав о невесте, Надя подломленным шагом прошла по комнате, стала тоже у окна и молча рисовала по стеклу пальцем. Было жаль еЃ. Хотелось прервать молчание и совсем просто, с давно оставленной откровенностью, объяснить: бедная аспиранточка, без связей и без будущего -- что могла бы она ему дать? А он имеет справедливое право на свой кусок пирога (он взял бы его иначе, если б талантливых людей у нас не загрызали на полпути). Хотелось поделиться: несмотря на то, что его невеста живЃт в праздных условиях, она не очень испорчена. У неЃ хорошая квартира в богатом закрытом доме, где селят одну знать. На лестнице швейцар, а по лестнице -- ковры, где ж теперь это в Союзе? И, главное, вся задача решается разом. А что можно выдумать лучше? Но он только подумал обо всЃм этом, не сказал. А Надя, прислонясь виском к стеклу и глядя в ночь, отозвалась безрадостно: -- Вот и хорошо. У вас невеста. А у меня -- муж. -- Без вести пропавший? -- Нет, не пропавший, -- прошептала Надя. (Как опрометчиво она выдавала себя!..) {412} -- Вы надеетесь -- он жив? -- Я его видела... Сегодня... (Она выдавала себя, но пусть не считают еЃ девчЃнкой, виснущей на шее!) Щагов недолго осознавал сказанное. У него не был женский ход мысли, что Надя брошена. Он знал, что "без вести пропавший" почти всегда значило перемещЃнное лицо, -- и если такое лицо перемещалось обратно в Союз, то только за решЃтку. Он подступил к Наде и взял еЃ за локоть: -- Глеб? -- Да, -- почти беззвучно, совсем безразлично проронила она. -- Он что же? Сидит? -- Да. -- Так-так-так! -- освобождЃнно сказал Щагов. Подумал. И быстро вышел из комнаты. Стыдом и безнадЃжностью Надя так была оглушена, что не уловила нового в голосе Щагова. Пусть -- убежал. Она довольна, что всЃ сказала. Она опять была наедине со своей честной тяжестью. По-прежнему еле тлел волосок лампочки. Волоча, как бремя, ноги по полу, Надя пересекла комнату, в кармане шубы нашла вторую папиросу, дотянулась до спичек и закурила. В отвратительной горечи папиросы она нашла удовольствие.. От неумения закашлялась. На одном из стульев, проходя, различила бесформенно-осевшую шинель Щагова. Как он из комнаты бросился! До того испугался, что шинель забыл. Было очень тихо, и из соседней комнаты по радио слышался, слышался... да... листовский этюд фа-минор. Ах, и она ведь его играла когда-то в юности -- но понимала разве?.. Пальцы играли, душа же не отзывалась на это слово -- disperato -- отчаянно... Прислонившись лбом к оконному переплЃту, Надя ладонями раскинутых рук касалась холодных стЃкол. Она стояла как распятая на чЃрной крестовине окна. Была в жизни маленькая тЃплая точка -- и не стало. {413} Впрочем, в несколько минут она уже примирилась с этой потерей. И снова была женой своего мужа. Она смотрела в темноту, стараясь угадать там трубу тюрьмы Матросская Тишина. Disperato! Это бессильное отчаяние, в порыве встать с колен и снова падающее! Это настойчивое высокое ре-бемоль -- надорванный женский крик! крик, не находящий разрешения!.. Ряд фонарей уводил в чЃрную темноту будущего, до которого дожить не хотелось... Московское время, объявили после этюда, шесть часов вечера. Надя совсем забыла о Щагове, а он опять вошЃл, без стука. Он нЃс два маленьких стаканчика и бутылку. -- Ну, жена солдата! -- бодро, грубо сказал он. -- Не унывай. Держи стакан. Была б голова -- а счастье будет. Выпьем за -- воскресение мертвых!